N°239
27 декабря 2002
Время новостей ИД "Время"
Издательство "Время"
Время новостей
  //  Архив   //  поиск  
 ВЕСЬ НОМЕР
 ПЕРВАЯ ПОЛОСА
 ПОЛИТИКА И ЭКОНОМИКА
 ПРОИСШЕСТВИЯ
 ЗАГРАНИЦА
 КРУПНЫМ ПЛАНОМ
 СДЕЛКИ ГОДА
 КУЛЬТУРА
 СПОРТ
 АФИША
  ТЕМЫ НОМЕРА  
  АРХИВ  
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
  ПОИСК  
  • //  27.12.2002
Горечь, и жалость, и гнев
О новой книге Тимура Кибирова

версия для печати
О том, что поэтом быть неприлично, мы узнали лет десять-пятнадцать назад. То есть слухи о том клубились и прежде, но как-то вяло. С одной стороны, цензура им не благоприятствовала: мол, стыдно за стихи должно быть только трутням и тунеядцам (вроде Бродского), а Егору Исаеву есть от чего преисполняться законной гордостью. (Да и классиков, всяких там пушкиных-плюшкиных-евтюшкиных мы врагу не отдадим.) С другой же стороны, на интеллигентских кухнях еще высоко котировались слова о «ворованном воздухе». Правда, в наиболее продвинутых кругах считалось, что Мандельштам уже воздух «украл», «выпрямительный вздох» сделал и на том поэзия кончилась -- один «советский писатель» остался. Пошучивали даже, что Тютчев стишки нарочно терял, Лермонтов ставил мундир и шашку выше виршей, Рембо своевременно подался в работорговлю, а Бродский сам признается: нечего, дескать, сказать ни греку, ни варягу, бумагу перевожу по инерции. Да, велись такие разговорчики под сурдинку и водочку (когда их не было?), но музыки они все же не делали. Гром грянул накануне новых времен -- примерно в ту пору, когда и обнаружился Тимур Кибиров.

Стихи Кибирова конца 80-х много кем воспринимались именно как отрицание поэзии. Как же: шуточки из капустника, издевательские центоны, матерок и сплошное «глумление над высоким и прекрасным»! Оценки могли быть разными. Кто ликовал, а кто лил слезы (порой крокодиловы) в связи с «торжеством нигилизма» и «попранием святынь». Ошибались мнимые адепты и пламенные неприятели Кибирова одинаково. Потому что дело было не в ерничестве, нарушениях табу, антисоветчине и интертекстуальности -- всего этого хватало и до Кибирова. (У кого-то получалось совсем не плохо, у многих -- так себе.) Дело было в явлении поэта, твердо знавшего и каждой строкой свидетельствовавшего: я поэт. И не последний -- во всех смыслах.

Так было в пору «прощальных слез», когда «некрасовский скорбный анапест», претворяясь в набоковский, забивал слезами носоглотку. И в блаженные, но затаенно тревожные годы «Парафразиса». И когда на исходе века уют «Улицы Островитянова» сменялся болью «нотаций». И когда измотанный мучительно счастливой игрой амура лирический герой справлял одинокий юбилей. И сейчас -- в ликующем и наглом «Солнечном городе», где поэту отведена вакансия заезжего (то есть чужого и ненужного) Незнайки. Я поэт, сквозь мрак поэтик/ от меня тебе приветик,/ новый бравый мир,/ сбросивший оковы Слова,/ меднолобый всадник новый,/ новенький кумир!

О том, что поэтом быть неприлично, мы узнали лет десять-пятнадцать назад. То есть слухи о том клубились и прежде, но как-то вяло. С одной стороны, цензура им не благоприятствовала: мол, стыдно за стихи должно быть только трутням и тунеядцам (вроде Бродского), а Егору Исаеву есть от чего преисполняться законной гордостью. (Да и классиков, всяких там пушкиных-плюшкиных-евтюшкиных мы врагу не отдадим.) С другой же стороны, на интеллигентских кухнях еще высоко котировались слова о «ворованном воздухе». Правда, в наиболее продвинутых кругах считалось, что Мандельштам уже воздух «украл», «выпрямительный вздох» сделал и на том поэзия кончилась -- один «советский писатель» остался. Пошучивали даже, что Тютчев стишки нарочно терял, Лермонтов ставил мундир и шашку выше виршей, Рембо своевременно подался в работорговлю, а Бродский сам признается: нечего, дескать, сказать ни греку, ни варягу, бумагу перевожу по инерции. Да, велись такие разговорчики под сурдинку и водочку (когда их не было?), но музыки они все же не делали. Гром грянул накануне новых времен -- примерно в ту пору, когда и обнаружился Тимур Кибиров.

Стихи Кибирова конца 80-х много кем воспринимались именно как отрицание поэзии. Как же: шуточки из капустника, издевательские центоны, матерок и сплошное «глумление над высоким и прекрасным»! Оценки могли быть разными. Кто ликовал, а кто лил слезы (порой крокодиловы) в связи с «торжеством нигилизма» и «попранием святынь». Ошибались мнимые адепты и пламенные неприятели Кибирова одинаково. Потому что дело было не в ерничестве, нарушениях табу, антисоветчине и интертекстуальности -- всего этого хватало и до Кибирова. (У кого-то получалось совсем не плохо, у многих -- так себе.) Дело было в явлении поэта, твердо знавшего и каждой строкой свидетельствовавшего: я поэт. И не последний -- во всех смыслах.

Так было в пору «прощальных слез», когда «некрасовский скорбный анапест», претворяясь в набоковский, забивал слезами носоглотку. И в блаженные, но затаенно тревожные годы «Парафразиса». И когда на исходе века уют «Улицы Островитянова» сменялся болью «нотаций». И когда измотанный мучительно счастливой игрой амура лирический герой справлял одинокий юбилей. И сейчас -- в ликующем и наглом «Солнечном городе», где поэту отведена вакансия заезжего (то есть чужого и ненужного) Незнайки. Я поэт, сквозь мрак поэтик/ от меня тебе приветик,/ новый бравый мир,/ сбросивший оковы Слова,/ меднолобый всадник новый,/ новенький кумир!
Андрей НЕМЗЕР

  КУЛЬТУРА  
  • //  27.12.2002
Мариинский театр выпустил третью часть «Кольца нибелунга»
25 декабря в Петербурге случилось событие чрезвычайной важности. С премьерой «Зигфрида» в пространство оперного искусства ступил режиссер, чье имя стало синонимом концептуального радикализма... >>
  • //  27.12.2002
О новой книге Тимура Кибирова
О том, что поэтом быть неприлично, мы узнали лет десять-пятнадцать назад. То есть слухи о том клубились и прежде, но как-то вяло. С одной стороны, цензура им не благоприятствовала: мол, стыдно за стихи должно быть только трутням и тунеядцам (вроде Бродского), а Егору Исаеву есть от чего преисполняться законной гордостью. (Да и классиков, всяких там пушкиных-плюшкиных-евтюшкиных мы врагу не отдадим.) С другой же стороны, на интеллигентских кухнях еще высоко котировались слова о «ворованном воздухе». Правда, в наиболее продвинутых кругах считалось, что Мандельштам уже воздух «украл», «выпрямительный вздох» сделал и на том поэзия кончилась -- один «советский писатель» остался. Пошучивали даже, что Тютчев стишки нарочно терял, Лермонтов ставил мундир и шашку выше виршей, Рембо своевременно подался в работорговлю, а Бродский сам признается: нечего, дескать, сказать ни греку, ни варягу, бумагу перевожу по инерции. Да, велись такие разговорчики под сурдинку и водочку (когда их не было?), но музыки они все же не делали. Гром грянул накануне новых времен -- примерно в ту пору, когда и обнаружился Тимур Кибиров... >>
реклама

  БЕЗ КОМMЕНТАРИЕВ