Программка к этому спектаклю выглядит как ребячья поделка: сложим пополам лист бумаги (формат А4), вырежем из него бабочку, разукрасим крылышки. Вечные дети Майя Краснопольская и Илья Эпельбаум, играющие в театр с 1985 года, украсили испод левого верхнего крылышка двумя цитатами. Первая -- из набоковских комментариев к «Евгению Онегину»: гроссмейстер словесной игры пишет, что, быть может, поначалу в пушкинском замысле «смутный образ героини еще не раздвоился» на Ольгу и Татьяну. Перевернув программку, поймем, к чему это сказано: обеих сестер Лариных играет Ольга Калинова. Она же играет Коломбину. Она же играет на скрипке и виолончели; на виолончели -- лучше.

Арлекин-Онеген (Андрей Семенов, капельмейстер театра) играет, соответственно, на фортепьяно Yamaha, а Пьеро-Ленский (Алексей Сизов) -- нет! нет! вовсе не на флейте! -- а, представьте себе, на фаготе. Напомню, что фаготом называется «деревянный духовой инструмент низкого звучания, имеющий форму длинной, вдвое сложенной трубки»: в руках нежного юноши-поэта он, прямо скажем, странноват. Зачем бы это?

Ответ на любые «зачем?» и «почему?» у театра готов заранее. Все вопросы разрешает (точнее сказать, обессмысливает) вторая цитата: «Конечно, не исключено, что наша теория ошибочна».

Это -- из рассказа Рэя Брэдбери «И грянул гром»: там, если помните, один незадачливый путешественник по времени случайно раздавил доисторическую бабочку, вернулся домой и обнаружил, что в мире все изменилось, от политики до грамматики. Само собою, изменилось к худшему. Брэдбери уверен, что любая случайность, промашка, ошибка -- зародыш катастрофы; так уж мир устроен.

Мир -- но не театр. Наши ошибки не считаются. С ними, знаете ли, даже интереснее. «В театре все можно счесть непроисходившим», -- пишет великий режиссер Питер Брук (книга «Пустое пространство», последняя страница). Эта фраза -- лучший эпиграф к «Евгению Онегену», да и ко всему, что происходит в «Тени».

Происходит же вот что: на фоне легкой колоннады уютно расположился милый толстячок в дезабилье. Пухлые щечки, круглые очочки, аккуратные бакенбардочки -- персонаж Игоря Письменного очень забавен: так мог бы выглядеть помещик Манилов, загримированный под Пьера Безухова. Актер играет «Душу ископаемой бабочки» и, беззлобно перевирая сюжет Брэдбери, готовит нас к переселению в тот мир, где играются немые оперы, по-новому пишутся знакомые имена и т.д., а в целом жизнь не хуже здешней, даже лучше. Она не так предсказуема.

Предсказуемость, тяжесть и медленность -- вот три вещи, которые ненавистны Майе Краснопольской и Илье Эпельбауму. Чем замечательны тени? -- тем, что они изменчивы, невесомы и летучи. Чем пленительны спектакли Ильи и Майи? -- тем, что они обладают основными свойствами теней (включая также свойство прятаться от слишком яркого света и слишком пристального взгляда). «Спектакль продолжительностью более одного часа -- это издевательство над зрителем», -- заявил Эпельбаум на «Золотой маске - 99». Шутки шутками, а четырнадцать картин «Евгения Онегена» в хронометраж укладываются легко и непринужденно. В затеянной игре нет ни натуги, ни мельтешни -- тем она и прелестна.

Пересказывать происходящее на сцене означало бы доставить огромное удовольствие самому себе, но подпортить его людям, которые придут в театр. «Тень» приближает зрителя к состоянию беспримесного блаженства ровно настолько, насколько ей удается обмануть зрительские ожидания. О «Евгении Онегене» лучше всего было бы говорить одними намеками, помня, что наглядность -- естественный враг ненаглядного. Впрочем, спектакль так богат чудесными придумками, что пару-другую не грех выставить на всеобщее обозрение.

Вот фагот Ленского выводит: «Я люблю вас...» -- а над крышкой пианино потихоньку вздувается желтый воздушный шарик. Душа бабочки, лукавое существо, перевязывает его волосом, вырванным из скрипичного смычка, и вбрасывает в игру: что из этого будет? А будет картинка: беременная Ольга (шарик засунут под платье) вальяжно пересекает сцену, и Ленский смотрит на нее с несколько растерянным видом: где же дева красоты?.. Когда шарик переместится на спину (точнее, туда, где полагается быть турнюру), наш романтик понурится окончательно.

Что это: хохма ради хохмы? Отнюдь нет -- перед нами точная иллюстрация к главе 7: «А может быть и то: поэта / Обыкновенный ждал удел...» (строфа XXXIX). Так в «Тени» играют с текстом.

Вот Татьяна пишет письмо, с трудом подыскивая нужные слова. Поначалу виолончель Ольги Калиновой издает нечто несуразное (чуть ли не «Кто может сравниться с Матильдой моей...») -- нет, не то, скомканный лист бумаги (писчей? нотной?) летит на пол. Потихоньку звуки выстраиваются в нужном порядке: «Я-к-вам-пишу-чего-же-боле», а из-за сцены дразнится, сбивая героиню, знаменитый, памятный по «Плачу Иеремии» хор Андрея Котова: «Я-помню-чудное-мгновенье...»; «Онегин-я-скрывать-не-стану...». И вот письмо дописано, Татьяна, обессилев, засыпает, а виолончель издает почти членораздельное, низкое-низкое «Уф-ффф...». Так играют с музыкой.

Иные же вещи -- «Сон Татьяны», в котором звучит подлинный пушкинский текст (вообще-то стихи для «Онегена» писал Александр Житков, постоянный автор «Тени» и достойный преемник Модеста Чайковского) или бессловесная сцена дуэли Арлекина-Онегена с Пьеро-Ленским (сначала пистолеты, потом здоровенная дубина против фагота) -- пересказу не поддаются. Можно объяснить, что происходит на сцене, в какой последовательности, но это все равно что втискивать в слова сновидение. Пушкину это удавалось, а я даже и пытаться не буду.

Скажу напоследок, что спектакль «Евгений Онеген» получился у театра «Тень» со второй попытки. Первая, состоявшаяся в позапрошлом сезоне, была достойна самых высоких похвал, но Илья и Майя ею не удовлетворились. Они сняли спектакль с репертуара и, по обыкновению, сделали все правильно. Разница между тогдашним и нынешним «Онегеным» примерно та же, что между изощренным фокусом и маленьким чудом. Выходя из маленького зала на Октябрьской улице, поневоле думаешь: «А вдруг Это больше не повторится?» И эти мысли свидетельствуют, что театру вновь каким-то образом удалось выполнить высшее из своих предназначений.