Время новостей
     N°149, 21 августа 2007 Время новостей ИД "Время"   
Время новостей
  //  21.08.2007
Не дает ответа
Сто лет назад Блок написал стихотворение «На родине»
«На родине» -- первоначальное название одного из самых памятных блоковских стихов. Складывая цикл «Родина», поэт его снял. Сперва он намеревался превратить в заголовок эпиграф, но отказался от этого решения и убрал вовсе латинскую сентенцию Parva domus -- magna quies («Малый дом -- великий покой»; среди значений слова quies и «сон», «молчание», «тишина»). Стихотворение (в цикле ему предшествует только набранное курсивом вступление -- Ты отошла, и я в пустыне...) стало безымянным. Мы на родине -- обойдемся без тавтологии и латыни.

В густой траве пропадешь с головой./ В тихий дом войдешь, не стучась... Первый же глагол двоится: пропадешь -- скроешься, станешь невидимым и, пожалуй, защищенным от внешних напастей (трава несказанно высока и густа), но и -- погибнешь. Второй -- пугающий -- смысл глубоко спрятан: дом -- тихий (мирный, сулящий покой) и «свой» (не надо стучаться -- здесь тебя ждут всегда). Обнимет рукой, оплетет косой... -- она еще не названа (так и не будет названа, останется, как ее стихотворение без имени), но уже мягко и властно действует. Ласковая встреча готова обернуться пленением -- на что указывает повтор синтаксических конструкций (усиление действия) и семантика глагола «оплетать». И статная скажет: «Здравствуй, князь...» Речь статной перетечет во вторую строфу, но уже приветствие намечает контуры сюжета. Но какого? В свадебном обряде и соотнесенных с ним фольклорных текстах (песенных и сказочных) «князем» зовется жених. Князь-жених досягнул суженой, которую ему должно освободить от злых чар, оживить, пробудить. Так обстоит дело в «Спящей царевне» Жуковского и «Сказке о мертвой царевне...» Пушкина (и их общеевропейских фольклорных источниках, соответственно «Спящей красавице» и «Белоснежке»; заколдованные леса обернулись угадываемыми полями-лугами с травой в человеческий рост). У Блока побеждающий смерть поцелуй (удар по хрустальному гробу) заменен пленяющим жестом героини, а обращение ее к бездействующему и молчащему герою повторяет неизменное приветствие совсем другой царевны -- царевны Лебедь: Здравствуй, князь ты мой прекрасный!

Князь Гвидон спасает Лебедь от чародея-коршуна, не зная, что она его суженая, а благодарная хозяйка острова Буяна исполняет все его желания. Когда Гвидон влюбляется в никогда не виденную им царевну, «помощница» тщетно его отговаривает -- готов душою страстной/ За царевною прекрасной/ Он пешком идти отсель/ Хоть за тридевять земель. Но подвиг уже совершен, счастье уже завоевано. Лебедь тут, вздохнув глубоко,/ Молвила: «Зачем далеко?/ Знай, близка судьба твоя,/ Ведь царевна эта -- я». Об этом Лебедь «говорила» и прежде, одаривая своего князя подвластными ей дивами. Гвидон не покинет чудный остров (это царь Салтан сюда приплывет) -- он будет счастливо жить и мудро править волшебной обителью Лебеди, где нет места злу (потому «ткачиху с поварихой, с сватьей бабой Бабарихой» не казнят, а отпускают домой -- в обычный мир).

Тихий дом с неназванным, но описанным райским садом -- аналог утопического острова Буяна. Вот здесь у меня -- куст белых роз./ Вот здесь вчера повилика вилась. Белые розы -- символ чистоты, повилика -- женской верности. Виться повилике положено не только природными свойствами, но и фонетикой. Мой любимый, мой князь, мой жених,/ Ты печален в цветистом лугу./ Павиликой средь нив золотых/ Завилась я на том берегу -- это зачин стихотворения 1904 года, к которому Блок отсылает памятливого читателя. Тогда князь еще странствовал; она ждала его «на том берегу», в ином мире. Теперь он сюда добрался, и зачем виться повилике (в 1907 году Блок подчинился орфографической норме), если князя можно оплести косой? Колдовская притягательность изгибистого растения была ведома русской поэзии и веком раньше: Вот поют воздушны лики:/ Будто в листьях повилики/ Вьется легкий ветерок;/ Будто плещет ручеек. В балладе Жуковского (1808) светлый хоровод приведений сопровождает Людмилу и ее мертвого жениха, скачущих к единственно возможному соединению, «келье гробовой». Песня призраков, что в цепь воздушную свились (почти как повилика!) не угрожает (как в простонародном суровом оригинале -- «Леноре» Бюргера, «дух и формы» которого Жуковский ослабил сознательно), но куда-то манит, зачаровывает сладким ужасом, превращая историю сурового и справедливого наказания за тяжбу с Творцом в историю грешной, но истинной любви. Песни у Блока формально нет; по сути, она, конечно, есть, раз есть любовь-волхование, на время подчинившая князя.

Куда же он попал? В свой дом, хранительницей которого была верная невеста, пока длились странствия, вершились подвиги, шли поиски некогда привидевшейся царь-девицы? В ее -- отделенное от грешного мира -- царство? Или в прельстительную ловушку, препятствующую исполнению долга и возвращению в истинный дом, как то случилось с Одиссеем и Тангейзером? Нет ответа. «Свое» и «чужое», «близкое» и «далекое», «небесное» и «плотское» перестают различаться. Она -- одна, но меняет обличья. Ее должно искать в неведомых далях -- так у Новалиса, так во второй части «Двенадцати спящих дев» Жуковского, где Вадима влечет и влечет идущий с вышины звон, так у Алексея К. Толстого (Темнота и туман застилают мне путь,/ Ночь на землю все гуще ложится,/ Но я верю, я знаю: живет где-нибудь,/ Где-нибудь да живет царь-девица), у Владимира Соловьева. Но царевна Лебедь спрашивает: зачем далеко? И вторит ей, словно снисходительно улыбаясь безрассудному мальчишеству, властительница тихого дома: Где был, пропадал? Что за весть принес?/ Кто любит, не любит, кто гонит нас?

В этот то ли чужой, то ли свой, то ли спасительный, то ли губительный мир князь попал не в первый раз. Как бывало, забудешь, что дни идут,/ Как бывало, простишь, кто горд и зол. Исчезает время (как в высшие мгновения любви и творчества), исчезают боль, обида, жажда справедливости, императив служения. В мае 1909 года Блок напишет матери: «Всякий русский художник имеет право хоть на несколько лет заткнуть себе уши ото всего русского и увидеть свою другую родину -- Европу, и Италию особенно». Он, не исключено, что сознательно, повторяет Гоголя, писавшего Жуковскому осенью 1837-го из и об Италии: «Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. -- Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр -- все это мне снилось. Я проснулся опять на родине...»

Но как за тяжелым сном следует исцеление-пробуждение, так за райским (или призрачно райским?) бодрствованием (или мнимым бодрствованием?) -- новые, но знакомые тревожные сны. И смотришь -- тучи вдали встают,/ И слушаешь песни далеких сел...

Мы почти уверились, что герой попал в западню, что пророчащие беду тучи и призывные песни напомнили ему об истинной родине, которой потребны его подвиги, что красивая ложь великого покоя наконец-то будет разоблачена и низвергнута, что сейчас он, как Илья Муромец, расправится с коварной чародейкой. Но первый же эпитет финальной строфы вновь меняет картину: Заплачет сердце по чужой стороне,/ Запросится в бой -- зовет и манит... Сторона, по которой по-русски заплачет сердце (русская тональность прежде была задана «тучами» и «песнями»), -- чужая. И героиня, по-прежнему не названная (то есть еще более таинственная и неуловимая, чем если бы Блок использовал свои излюбленные личные местоимения), не проклинается и не проклинает: Только скажет: «Прощай. Вернись ко мне». В цикле «На поле Куликовом» она пребывает с князем-воителем: Был в щите Твой лик нерукотворный/ Светел навсегда. В поэме «Соловьиный сад» (1915; в третьем томе блоковской лирической трилогии поэма предваряет «Родину») она просто не заметит, как возлюбленный уйдет из сна райской прохлады на тернистый путь. В нашем же стихотворении баланс соблюден точно: ни благословения, ни гнева, ни равнодушного неведения -- «прощай» уравновешено «вернись». Так бывало, так случилось вчера (или много лет назад), так будет. А пока...

И опять за травой колокольчик звенит... Но не на тройке же с бубенцами отбывает князь! Откуда колокольчик? Бог весть. Может,его влекущий, сулящий невиданное и безжалостно требующий полного подчинения себе звон доносится с чужой стороны. А может, из вновь покинутого тихого дома. Так где же родина? Где земная отчизна? Где небесная? Где монашеский послух? Где демонический соблазн? Кто меняющая обличья, но неизменная она? Кто ее князь? Да и вправду ли он князь, а не самозванец? Сколько еще возвращений, встреч, разлук и новых возвращений их ждет? Доколе коршуну кружить? О чем поет ветер? Что будет, если и музыка нас покинет?..

Андрей НЕМЗЕР
//  читайте тему  //  Круг чтения